ХХ век полон легендарных женщин: Коко Шанель, Ида Рубинштейн, Твигги, Шер. Каждая из них по‑своему повлияла на эпоху. Одна из них — модный редактор Диана Вриланд, в разное время сотрудничавшая с Harper's Bazaar и Vogue. Она долгие годы буквально делала моду и по-своему чувствовала людей. В международном сервисе Storytel эксклюзивно выходит аудиокнига «D.V.: Диана Вриланд» в озвучке легендарной Алены Долецкой. Среди прочих тем в книге рассказывается и о разных женщинах: моделях, дизайнерах, редакторах. Мы собрали воспоминания Дианы Вриланд, которая славилась своим нестандартным взглядом на мир.

Ида Рубинштейн
Ида Рубинштейн

Ида Рубинштейн, танцовщица и актриса

В 1909 году в дом моих родителей на улице дю Буа Дягилев привел Иду Рубинштейн. Он считал, что у моей матери отменный вкус. И эта встреча была для него очень важна. Если бы мама одобрила, Ида Рубинштейн — невообразимая красавица и совершенно неизвестная танцовщица, которую отстаивали Фокин и Бакст, — сыграла бы заглавную роль в «Клеопатре», а лорд Гиннесс помог бы оплатить целый сезон «Русского балета» в Шатле.

Тогда лорд Гиннесс был одними из выдающихся покровителей парижских женщин. Возможно, он также любил мальчиков. И Иде Рубинштейн предстояло выступить своего рода прикрытием — чтобы, так сказать, защитить его репутацию. Мы с сестрой не пропускали ничего. Как, впрочем, и все дети — если только вы не держите их в изоляторе. Я пряталась за ширмой.

И вот вошла Ида Рубинштейн… Одетая во все черное — прямое черное пальто в пол. В те дни при входе в помещение оставались в верхней одежде, потому что нельзя было предугадать температуру внутри. Подол ее пальто украшала широкая полоса черного лисьего меха. Такой же мех — на воротнике и манжетах. И из него же — огромная муфта, почти заменявшая рукава, в которой она держала руки, когда вошла в дверь. На ногах у нее были высокие замшевые сапоги. А волосы напоминали волосы Медузы: роскошные крупные черные локоны под черной вуалеткой, которая немного их усмиряла и едва прикрывала глаза.

О, эти глаза за вуалью… Я никогда раньше не видела тени для век. Если вы прежде не видели теней, такой момент — самый подходящий, чтобы их увидеть! Длинные несуетливые глаза — черные, черные, черные, — и двигалась Ида подобно змее. Однако не несла опасности. Высокая, гибкая, чувственная, пластичная — само воплощение линии, линии, линии. Она не была профессиональной танцовщицей, но хотела танцевать в балете.

Если не ошибаюсь, происходила она из богатой петербуржской семьи. Сексуальная еврейская девушка с достатком. Мою мать Ида пленила. И она дала Дягилеву свое одобрение. Помню, как мать говорила ему:

— Она, быть может, и не профессиональная танцовщица, но, если уж на то пошло, ей и делать не нужно ничего, кроме как возлежать на сцене с выражением томной неги на лице.

Как вам, возможно, известно, в этом спектакле на сцену ее внесли на своих спинах четыре нубийца, одетые в костюмы, сплошь расшитые мелким жемчугом. На ней же одежды почти не было. Зато на большом пальце ноги — крупное кольцо с бирюзой… Так прелестно. Спектакль представлял собой ужасающую вакханалию, во время которой все поглощали друг друга… Ей же и правда не пришлось ничего делать.

Королева Мария Текская
Королева Мария Текская

Королева Мария, супруга Георга V, короля Великобритании и Ирландии

Я наблюдала за тем, как она [королева Мария] идет, всего несколько минут, но по сей день вижу ее так, как могла бы видеть вас. Конечно, потом я многие годы жила под ее правлением. Было что-то особенное в том, как она садилась, в ее пропорциях и размере ее шляпы, всегда неизменной и всегда узнаваемой. Весьма и весьма хорошая идея — шляпы. Особенно для королевы. Ток надевался поверх прически в стиле помпадур — с поднятой челкой, — придавая ее величеству статности и делая лицо более открытым. Шляпы королевы Марии напоминали голову птицы-секретаря — что-то вроде растрепанной кисточки; они выглядели так, словно их можно было снять и использовать для чего-то еще — например, смахнуть в доме пыль.

Королева Мария приходилась снохой Эдуарду VII и была представительницей эдвардианской эпохи. Я без ума от ее манеры держаться — она всегда стремилась вверх, вверх, вверх. Эдвардианское влияние в Англии ощущалось еще долго после смерти Эдуарда VII и расцветало подобно вишневому саду под лучами солнца. Каждый период отбрасывает длинную-длинную тень. И это было мое время, если хотите знать.

[…] Прошу прощения, что никак не закончу с королевой Марией, но я была от нее без ума. В Лондоне мне приходилось видеть ее по три раза в неделю, потому что она любила те же магазины, в которых бывала я. Старый господин, владевший одним из них, однажды сказал:

— Существует разница между вами и ее величеством королевой, мадам, если вы не против услышать об этом. Разница вот в чем: когда вам нравится вещь, вы просите ее продать. Но когда ее величество появляется здесь, мы убираем лучшее с глаз долой, потому что она ожидает получить все даром.

Она и правда пользовалась тактикой «бей и беги». Просто брала, что нужно. Однажды в период жизни в Лондоне я покупала что-то — полагаю, фарфор — в магазине Goode’s на Саут-Одли-стрит. Goode’s — самый процветающий магазин в мире. В какой-то момент продавец сказал:

— Извините, мадам, сейчас зайдет ее величество. Не могли бы вы сделать шаг назад всего на минуту? Мы находились в зале с очень дешевыми вазами — стеклянными.

Не знаю, бывали ли вы в Goode’s, но магазин этот весь состоит из маленьких комнаток — так получается больше стен, на которых можно выставить товар. И я отступила.

Она выглядела очень по‑королевски. В тот день была в голубом. Все сочеталось: светло-голубой лисий мех, светло-голубой английский костюм, светло-голубые лайковые ботинки на шнурках. И светло-голубой ток. Я шагнула назад. И, боже мой, какая-то часть моего пальто или мой рукав — на мне было объемное твидовое пальто, подбитое мехом, — задели стеклянную вазу, и каждая стеклянная вещица по обе стороны от нее задела еще по одной, и все это стекло разбилось вдребезги.

А я, подобно своего рода распятой фигуре, замерла посреди всего этого на фоне стены. Это было слишком жутко! Королева прошла мимо и посмотрела на меня, словно говоря: «Да уж, в наше время мы все в делах!» Конечно, она прошла мимо безо всяких комментариев, но одарила меня весьма говорящей улыбкой. Наверняка подумала, что я отменная домохозяйка, чрезвычайно занятая своим домишком. Она всегда носила комплекты в одном цвете. Ток. Вы знаете токи королевы Марии. Лисий мех. Костюм. Обувь. Все одного цвета: светло-голубой, бледно-лиловый, иногда кремовый, иногда белый, светло-зеленый, светло-розовый. Она имела наряды в каждом из перечисленных цветов.

Я сказала своему отцу:

— Угадай, кого я видела сегодня днем, — королеву Марию! — И описала ее.

Папа ответил:

— Никогда не выносил Текских. Много болтаются без дела. — Свел к нулю целую семью — немецких корней, как вам известно, — и переключился на другую тему.

Я находила ее великолепной. Просто великолепной! Она несла такую ношу. Должно быть, ужасно уставала со всеми этими базарами, светскими приемами в саду и прочим. Но я не считаю все это скучным. У вас есть все, что вы хотите. Никто не встает у вас на пути. Все дела выполняются, что замечательно. А вы делаете только то, что можете, и делаете много, и требуете многого от других.

Жозефина Бейкер
Жозефина Бейкер

Жозефина Бейкер, американо-французская танцовщица, певица и актриса

Я знала о Жозефине Бейкер. Я видела ее в Гарлеме. В начале двадцатых я была завсегдатаем Гарлема. С его прекрасной музыкой и Жозефиной — единственной девушкой, которую видели в кордебалете. Ее глаза — мягчайший коричневый бархат — любящие, нежные, ласкающие, от них исходило нечто исключительно приятное. И вместе с тем они всегда смеялись. В ней было… нечто — и точка.

Однажды меня пригласили к Конде Насту на вечеринку. Все приглашенные отличались чем-то особенным. Конде сумел создать своеобразный светский мир, который называли тогда Café Society: тщательно продуманная смесь — не имеющая ничего общего с битком набитой комнатой — из разношерстных личностей, которых до тех пор никто не встречал на одних и тех же мероприятиях. Конде выбирал своих гостей за их таланты, в чем бы они ни проявлялись — в литературе, в театре, в крупном бизнесе. Эффектное, шикарное общество. Почему позвали меня? Я светилась молодостью, хорошо одевалась и умела танцевать.

То была ночь трех Бейкер. Сначала на вечеринке Конде появилась миссис Джордж Бейкер, жена величайшего банкира, любительница изысканных нарядов, самая привлекательная женщина Нью-Йорка и гостеприимная хозяйка. Затем… Эдит Бейкер — прелестнейшая крошка. Она приехала из Миссури и обладала миниатюрностью и потрясающим музыкальным даром. На эстрадном представлении Кокрана в Лондоне она играла на гигантском пианино — длиной во всю сцену. Эта куколка сидела за клавишами. Пальцы ее порхали, и она пела The Birth of the Blues. Такова Эдит.

Дальше среди нас появилась… Жозефина Бейкер. Этот момент можно назвать историческим: в дом вошла чернокожая. Антуан — известнейший парикмахер Парижа — сделал ей прическу под греческого юношу: короткие плоские локоны. На ней было белое платье Vionnet, скроенное по косой, с прямоугольной вставкой из ткани, ниспадавшей наподобие хвоста. Платье не имело никаких застежек. Вы просто надеваете его через голову, а оно облегает вас, легко повторяя движения вашего тела. А как двигалась Жозефина! Эти длинные черные ноги, длинные черные руки, длинная черная шея… В плоских черных локонах — белые шелковые бабочки. Она воплощала в себе весь шик сияющего Парижа. Меня необычайно взволновало это приглашение. Несколько дней со мной не было никакого сладу. Ночь трех Бейкер!

Пегги Хопкинс Джойс
Пегги Хопкинс Джойс

Пегги Хопкинс Джойс, американская актриса, натурщица и танцовщица

Я носила черные головы так, как Пегги Хопкинс Джойс носила бриллианты. Она была хорошенькой блондинкой — охотницей за деньгами и всеобщей любимицей в двадцатые и тридцатые годы. Бог мой, вы никогда не видели такого количества бриллиантов, каким обладала Пегги Хопкинс Джойс! Крупные, с огранкой «Багет». Господи, какой она была яркой и привлекательной! Разумеется, как у всякого, кто пьет слишком много шампанского, у нее начал появляться второй подбородок, но фигуру она сохраняла прекрасную. А к парням испытывала неподдельный интерес.

Пегги славилась талантом вытягивать деньги из мужчин, проводивших с ней время. На улице ее всегда ждала машина — в чужую машину она не садилась. Вы уезжали из Ritz на ее авто, приезжали к ней на ужин или что-то другое, а затем возвращались в Ritz. Выйдя от нее на улицу, вы встречали ее взгляд: «Что ты оставишь Джорджу?» Джордж — шофер, который открывал двери. Пегги знала, с кем имеет дело — отнюдь не с уличными мальчишками. Поэтому она спрашивала: «Что ты оставишь Джорджу?» И даже не думайте отделаться суммой меньше ста долларов! Как минимум семь или восемь мужчин рассказывали мне это. Только представьте, какие это деньги в то время — сто долларов!

Джордж, полагаю, не был простым шофером. Скорее, он выполнял обязанности того, кого сегодня мы называем «личным водителем». Большая привилегия в наши дни — иметь личного водителя. Этот человек за вами присматривает. Он вам как друг. Называет вас по имени, и вы его тоже. Раньше шоферов одевали как следует: меха зимой, первоклассная фуражка. И обращались к ним по фамилии: Поллард, Перкинс. Пегги этого не делала — она использовала свои методы и средства.

Уоллис Симпсон с мужем
Уоллис Симпсон с мужем

Уоллис Симпсон, супруга герцога Виндзорского, бывшего короля Великобритании Эдуарда VII

Однажды в магазин зашла Уоллис Симпсон. Я тогда почти не знала ее. Видела на вечере в посольстве, когда мы впервые приехали в Лондон. В то время она не очень хорошо одевалась. Не принадлежала к тому, что называется сливками общества, — совершенно. Нам в тот раз не случилось подружиться. Но как-то она пригласила меня на обед, и я приехала.

Никогда раньше я не пробовала такой еды. Все, кто сидел за столом, признались, что подобного обеда у них еще не бывало. Потом она устраивала другие званые обеды — всегда с отменной едой, и это создало ей в Лондоне репутацию непревзойденной хозяйки, каковой она и была, когда посетила мой магазин.

Она точно знала, что ей нужно. Заказала три ночные сорочки, и вот какие: первую, из белого атласа — копию Vionnet, — сшитую по косой, так что она просто надевалась через голову. Оригинал второй я купила в Париже у чудесной русской женщины. Все лучшие lingères — белошвейки — были русскими, ведь они единственные, кто прикоснулся к роскоши, когда роскошь находилась на пике моды. Горловина этой сорочки состояла из лепестков, что выглядело невероятно, поскольку лепестки, пристроченные к скроенной по косой ткани, при движении колыхались. Третья сорочка — из чудесного крепдешина. Две из них — светло-голубые и одна белая. Всего три изделия.

К тому времени она ушла от мужа, Эрнеста Симпсона. И была одна. Никакого покровителя — так что эта покупка стала внушительной тратой денег. Ночные сорочки предназначались для весьма особенных выходных. Уоллис Симпсон приметил принц Уэльский.

Она дала магазину три недели на изготовление заказа.

— Вот срок, — сказала она. — Ни днем позже!

Когда прошла неделя, она позвонила:

— Как идут дела с сорочками?

На третьей неделе она звонила каждый день. Она готовилась к первому свиданию в Форт-Бельведер наедине со своим принцем.

Потом, неожиданно, у нее появились самая красивая в Лондоне одежда и божественный дом на Грейт-Камберленд-Террас, наполненный белой сиренью, ароматическими маслами и всем в таком духе.

Элси Мендл
Элси Мендл

Элси Мендл, американская театральная актриса, хостес и дизайнер интерьеров

Я точно знала, что всегда находилась под влиянием Элси Мендл. Элси была исключительно самодисциплинированной. Это проявлялось в том, как она собирала букет, планировала меню… в том, как она делала что угодно. Все у нее подчинялось плану. В этом смысле она настоящая американка, но, кроме того, Элси много знала о Франции XVIII века — эпохе женской логики.

Я обожала ее дом в Версале — и витающий всюду аромат лаванды, и то, как во время дождя окна оставались наполовину открытыми, и раскинувшийся прямо за окнами зоопарк из фигурно выстриженных кустов, невыносимо очаровательный… Однако все это делалось рационально. Лопату она называла лопатой. Элси, разумеется, обладала чудесным вкусом, как и все, кого я знала в Европе. Конечно, с хорошим вкусом человек рождается. Очень трудно вкус приобрести. Приобрести можно налет хорошего вкуса.

Но Элси Мендл имела кое-что еще, исключительно американское, — чутье к вульгарности. Вульгарность — очень важный ингредиент жизни. Я большой сторонник вульгарности — если в ней чувствуется жизнь. Толика дурного вкуса подобна щепотке паприки. Никому не помешает щепотка дурного вкуса — это естественно, здорово и органично. Полагаю, нам стоит подмешивать его побольше. Нет такого вкуса, который я не одобрила бы.

Коко Шанель
Коко Шанель

Коко Шанель, французский модельер, основательница модного дома Chanel

Коко Шанель всегда приглашала меня на примерки в свое частное ателье на седьмом этаже в доме по улице Камбон. Сначала вы поднимаетесь по великолепной винтовой лестнице непосредственно к ателье — это та самая знаменитая зеркальная лестница, — а после тащитесь еще пять пролетов практически по стремянке. Это меня убивало. Когда я оказывалась у входной двери этого дома, там обязательно был человек, который говорил мне:

— Mademoisselle vous attend, madame*.

Бог мой, я забиралась наверх, еле дыша. А потом начиналась примерка. Коко с ума сходила по проймам. Проймы никогда не получались идеальными, такими, какими она их видела. Она вечно хватала ножницы и срывала рукава, приводя в ужас портных. Втыкала в меня булавки так, что я корчилась, и бесконечно говорила, одаривая меня философскими сентенциями вроде «Терпенье и труд» или «Старей как мужчина», а я отвечала: «Мне кажется, большинство мужчин стареют так же, как женщины», но она возражала: «Нет, ты ошибаешься. Они обретают логику, обретают свою самость» — и все это время я стояла, держа руку кверху. Затем, если ей по-настоящему хотелось поболтать, она втыкала булавки мне под обе руки, так что я просто не могла двигаться, не говоря уже о том, чтобы вставить хоть слово.

Показы своих коллекций она смотрела с вершины зеркальной лестницы. Стояла там, полусогнувшись, в одиночестве, а когда вы поднимались к ней после показа, она точно знала, что у вас на уме. Она была необычайной. Квинтэссенция женщины! Шарм! В нее невозможно не влюбиться. Пленительная, удивительная, волнующая, остроумная… С ней никого не сравнишь. Остальным не хватает изюминки! Или шика. Не забывайте, она была француженкой — насквозь.

В какой части Франции она родилась, никому не известно. Она говорила одно сегодня и совсем другое завтра. Она была селянкой — и гением. Селяне и гении — единственные люди, достойные внимания. Она принадлежала и к тем и к другим. Герцог Вестминстер и великий князь Дмитрий — двое главных мужчин в ее жизни. С ними она узнала о роскоши все, и никто никогда не обладал таким чутьем к роскоши, как Коко Шанель.

[…] Я подружилась с ней в середине тридцатых, и тогда Коко невероятно хорошо выглядела. Яркая, с загаром цвета темного золота, с широким лицом и фыркающим носом, точно миниатюрный бычок, со щеками цвета дюбонне*. До войны она жила в доме на улице Фобур-Сент-Оноре. У нее был огромный сад с фонтанами, красивейшие гостиные с окнами, выходящими в этот сад, и порядка пятидесяти четырех коромандельских ширм, превращавших комнаты в причудливые очаровательные аллеи. Там Коко принимала весь свет. Она окружила себя соответствующим обществом: художники, музыканты, поэты—и каждый был ею очарован. Ее обожал Кокто, ее обожал Бебе Берар, ее обожал Пикассо, который в то время, прихватив свою последнюю любовницу, ездил по Парижу в ярко-желтом автомобиле «испано-суиза» с нарисованными на кузове серпом и молотом. И Коко была частью этой богемы. Коко Шанель стала заметной фигурой в своем окружении — в парижском обществе — исключительно благодаря своим уму и вкусу. Вкус она имела, как говорится, formidable*. Она была неотразимой. Совершенно.

[…] Когда Шанель умерла — она не поддавалась болезням и за дветри недели до смерти закончила работать над очередной коллекцией, — ее секретарь подошла к Сьюзан Трейн из французского Vogue с маленьким бархатным мешочком и запиской, в которой говорилось: «Pour Mme Vreeland de la part de Mademoiselle». В мешочке лежали жемчужные серьги, которые постоянно носила Шанель. Они были натуральными, хотя она редко отдавала предпочтение настоящим драгоценностям. Вообще, в день ее смерти, насколько нам известно, ее шикарная коллекция украшений — включая знаменитый романовский жемчуг, подаренный ей Дмитрием, — исчезла с лица земли.

Разве не любопытно, что она передала эти серьги мне? Я всегда слегка робела перед ней. И конечно, временами она была невыносимой. Она имела чрезвычайно острый язык. Однажды сказала мне, что я самая вычурная женщина из всех, кого она встречала. Но это Коко — она много чего говорила. Столько слов произносится в жизни, но, в конце концов, они ничего не значат. Коко никогда не была доброй. Она была monster sacré**. И при этом — самым интересным человеком, какого я когда-либо встречала

Твигги, британская супермодель, актриса и певица

Твигги! Она не мое открытие — не в полном смысле. Я знала, кто она, и отправила за ней. Я видела ее однажды в Elle на маленькой-премаленькой фотографии — там была только голова. Тогда эта своеобразная жутковатая крошка, худая как щепка, приехала ко мне в Нью-Йорк — с волосами кукурузного цвета и с великолепной кожей, прекрасно сложенная, а затем она открыла рот, из которого полилась весьма необычная английская речь.

— Да ты глянь! — сказала она, и при этом лицо ее воплощало английское изящество. Не было другой такой кокни, как Твигги, но шестидесятые стали великой эпохой кокни.

Твигги никогда не появлялась без телохранителя. Когда она приходила в мой кабинет или когда мы примеряли одежду, он всегда сидел за дверью, держа перед собой огромный мешок. Припоминаю, что звали его Монк, и как-то мы поговорили. Я спросила:

— Что в мешке? Пушки?

— Ага, — ответил он и открыл мешок. Их там было штук семнадцать.

— О-о-о, вот это да! — сказала я. — Мы в безопасности.

Шер, певица, актриса, кинорежиссер и продюсер

Потом появилась Шер. Ее я тоже не изобретала — сомневаюсь, что кто-либо когда-то мог хоть что-то внушить Шер, — но именно я привела ее в мир Vogue. Должна рассказать вам, где я ее нашла, где обнаружила.

Это произошло в Марокко, на узкой полоске пляжа между Мохаммедией и Рабатом. Мы с Ридом поехали туда повидать нашего сына Фреки и его семью. Остановились в отеле с тесными комнатушками наподобие монашеских келий, рядом с которым строили очередной королевский дворец. Каждый день приезжали внуки, и мы вместе выходили гулять на пляж. В один из таких дней на пляже ветер принес нам кусок газеты. Должно быть, чехословацкой газеты или ей подобной, поскольку я не могла прочитать ни слова, —только знаю, что это был не арабский язык, на котором я, конечно же, читаю бегло. На обрывке газеты я увидела фотографию этой невероятно обворожительной девушки. Это была Шер. Я положила снимок в свой портфель-дипломат и привезла с собой обратно в Нью-Йорк. — Бог мой, —сказала я по возвращении в редакцию Vogue, —эта девушка — просто мечта! Уверена, вы с ней уже работали. Расскажите о ней.

Никто о ней не слышал. По крайней мере, никто в моем офисе. Хотя они должны бы. Что ж, я отыскала ее, отправила за ней… И нам удалось с ней поработать! Она была нашей моделью целую вечность.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

Что читают миллиардеры: Билл Гейтс назвал 5 любимых книг 2021 года

10 книг, которые научат работать эффективнее на удаленке (и не перегореть)

В России выйдет книга от продюсера «Дюны» — в ней она расскажет о создании фильма

Хочешь следить за событиями в мире роскоши? Подписывайся на «Robb Report Россия» в Instagram, Telegram и Facebook.